Омск
Заразились
3780 +79
Выздоровели
2116 +52
Умерли
33 +0
Россия
Заразились
667883 +6718
Выздоровели
437893 +8915
Умерли
9859 +176
om1.ru
Иван Козырев: «Минус 53 градуса: перестаем работать, начинаем выживать» Бывший геолог, а ныне артист и режиссер уличных перформансов рассказал о том, как он рос среди ученых-вулканологов на Камчатке, замерзал в геологических экспедициях в тундре, показывал файер-шоу полицейским и махал рукой Нурсултану Назарбаеву…

Иван Козырев: «Минус 53 градуса: перестаем работать, начинаем выживать»

21 декабря 2019, 08:00
интервью

Иван Козырев: «Минус 53 градуса: перестаем работать, начинаем выживать»
Фото: Om1.ru
Бывший геолог, а ныне артист и режиссер уличных перформансов рассказал о том, как он рос среди ученых-вулканологов на Камчатке, замерзал в геологических экспедициях в тундре, показывал файер-шоу полицейским и махал рукой Нурсултану Назарбаеву…

После 18 лет жизни в Москве Иван Козырёв, загрузив свою кошку, переехал в Омск — город, который он совсем не считает провинцией.

 — У тебя столько интересных занятий. Как бы ты презентовал себя нашим читателям?

 — Вспоминается недавний случай: я ездил с омским проектом, школой «ВВЕРХ», в детский лагерь. Должность у меня называлась «режиссер-вожатый», ставили с детьми спектакли. Однажды идем мы с ребятами до корпуса, они говорят: «А можно сделать так, чтобы зарядка Вовы была в таком-то холле?» Я говорю: «Конечно, я это сделаю, я же старший вожатый!» Они удивились: «Как старший вожатый?» Спрашиваю: «А вы думали, кто я?» Отвечают: «Ну как. Просто Ваня».

 — Ты 18 лет прожил в Москве. Как вышло, что ты решил поменять ее на Омск?

 — В Омске я родился, правда, уехал отсюда еще в раннем детстве. Знаю свою родословную на восемь колен, и все они были в Омске. Мой прадед преподавал математику в Кадетском корпусе. Когда мне было 19 лет, решил побывать в Омске, где у меня жила бабушка, с которой мы почти не общались. Посмотреть на место, где я родился. С тех пор регулярно ездил в Омск к бабушке.

Иван Козырев:

Уехать из Москвы я хотел последние лет 5–7, там много людей, большие скорости. Там было сложно делать что-то по-настоящему глубокое. Не могу представить, что воплощаю какой-то проект в столице 2–3 года, в Омске это кажется более реальным. В Москве всё нужно делать быстро. В итоге обстоятельства сложились так, что «где родился, там и пригодился». И я не жалею, правда, по друзьям иногда скучаю. А сама Москва быстро отпускает. Недавно снова ездил туда, как будто новый город.

 — Знакомые не крутили пальцем у виска? Обычно наоборот — из Омска едут в Москву, Петербург.

 — Удивлялись не только москвичи, но и омичи. «Куда ты приехал, зачем приехал, в столице проще заработать денег». Многие думают, что Омск — это провинция, и не верят, когда я говорю, что он на восьмом месте по численности населения в стране. Сидит в голове стереотип.

 — Удалось уже в Омске что-нибудь обрести?

 — В плане людей город раскрылся для меня еще до того, как я сюда добрался. Я тогда ехал из Москвы на машине вместе со всеми вещами и кошкой и знал, что где-то под Омском будет проходить фестиваль «Древо жизни». До него оставалось несколько дней. Я решил, если поеду домой, потом снова придется собирать вещи, грузить кошку — слишком сложно.

Поэтому поехал туда сразу, там шла стройка фестиваля, встретил теперь уже своего омского друга Олега, и тоже стал строить. Там я узнал, что в этом городе много классных персонажей. А еще я стал ходить к Сергею Компанийцу на этнобарабаны в школу «ОБО». Всю жизнь мечтал подтянуть чувство ритма, но не верил в себя. А Сергей в меня верит, и уже есть успехи.

 — Вернемся к началу твоего профессионально-творческого пути. Почему ты пошел учиться на геолога?

 — До 12 лет я жил на Камчатке, в 30 км от вулкана Ключевская сопка, мой папа был вулканологом. Мы постоянно ходили на вулканы, мое детство прошло среди ученых. Само по себе окружение вулканов формирует тебя довольно сильно: зрелище, когда из горы фигачит огонь, оставляет отпечаток. Как и землетрясение, которое я пережил в шесть лет: после этого ты никогда не забудешь, что земная твердь под ногами может рухнуть. И это не метафора.

 
А в геологи пошёл, потому что хотелось почаще бывать на природе. Мечтал быть программистом, но когда подходил к московскому университету подавать документы, в последний момент передумал. По профессии я работал, был на Чукотке, Полярном Урале, во Вьетнаме, В Сибири, сидел на буровых, добывал нефть. Так что я своё геологии отдал.

 — Расскажи о самых интересных эпизодах этой работы.

 — Моя лучшая работа в жизни была в поле на Чукотке. Это совершенно странная история. Есть золоторудное месторождение, называется Купол, одно из крупнейших. Его выкупили канадцы для разработки, они приглашали на работу студентов-геологов, которые умеют говорить по-английски. Моя работа на протяжении трёх месяцев заключалась в том, что я с утра вставал и на 12 часов уходил гулять в тундру. С собой у меня был рюкзак, молоток и полевой дневник с карандашиком. Ходил, смотрел на породы, описывал то, что вижу. Колотил по камням, брал кусочки. Иногда до 10 кг камней нужно было притащить в лагерь.

Иван Козырев:

Это была самая медитативная практика в моей жизни, которая очень сильно изменила меня внутри. Тогда у меня созрели основные вопросы к этой жизни. И в принципе, это всегда приключение: полевые работы, экстремальные условия, выживание. В Сибири на буровой я столкнулся с самой низкой в своей жизни температурой: -53 градуса. Команда была от начальства: перестаем работать, начинаем выживать. Она держалась всего три дня, но это было сильно, особенно учитывая, что туалет на улице. Приходилось очень быстро бегать. При такой температуре, если идешь без очков, ощущаешь, что глаза начинают замерзать в прямом смысле слова — это очень страшно. Не говоря уже о том, что, если у тебя насморк, все, что вытекает, сразу превращается в сосульки.

 — В тундре красиво?

 — Очень! Мхи и лишайники — это теперь мой фетиш, всё время их фотографирую. Друзья в курсе, однажды коллега-геолог привез мне из Исландии настойку на лишайниках. Кто-то привозил кусочки мха необычные. Осенью тундра — это что-то невероятное. Ты поднимаешься на сопку и видишь невероятные цвета, которые сложно себе представить в средней полосе. Осенью лишайники могут стать фиолетовыми, ржавыми, желтыми. И это разноцветными пятнами устилает всё до горизонта.

 — А с местной фауной не было опасных встреч?

 — Одно из сильнейших впечатлений для меня было, когда я поднялся на сопку и оказался в большом стаде диких северных оленей. Сначала они меня не замечали, а потом, видимо, их вожак меня увидел, и они сразу пришли в движение. Побежали в одну сторону и как-то через меня. Это было страшно, потому что ты понимаешь, что если эти 500 кило чуть-чуть тебя заденут, ты хорошо полетишь. Но, к счастью, олени ловко бегают, никто меня не задел, просто они умчались на соседнюю горку.

 
Ещё одна важная встреча на сопке была с вороном. Мне тогда казалось, что размах крыльев у него — метра два. Он прилетел, сел неподалеку и посмотрел на меня, как умеют птицы. У меня было четкое ощущение, что это не просто ворон, что он мне что-то говорит. Это была моя первая ощутимая встреча с миром, и это меня так впечатлило, что какие-то нотки шаманизма до сих пор присутствуют в моей деятельности. Геологию я сейчас практически исключил: понял, что мне интересна природа и экспедиции, а вот углубляться в саму науку не хочу.

 — Как в твоей жизни появился уличный театр?

 — В 2003 году ко мне пришел друг с теннисными мячиками на веревке и сказал: «Смотри, какие штуки, их можно крутить». Так я познакомился с поями, и с тех пор больше 15 лет не выпускаю их из рук. Мы с однокурсниками создали театр «Феникс», в который изначально входили три геолога, два географа и один лингвист. Десять лет мы посвятили этому театру, для меня это был великий проект.

 — Расскажи про пласт твоего творчества, связанный с хождением на ходулях.

 — Лет 13 назад друг, с которым мы основали театр, сказал, что нам нужны ходулисты. «Я могу сделать ходули, но не уверен, что на них просто научиться», — сказал он. «Давай ты сделаешь ходули, а я за один вечер научусь ходить», — ответил я. Он не поверил, я предложил спор. И одним осенним вечером в хоккейной коробке я за 1,5 часа научился ходить на ходулях. Потом еще пошел к метро встречать девушку и поражать ее. В Омске я уже успел походить на ходулях, к примеру, в 2018 году на открытии Недели экспериментального театра, на «Древе жизни».

Иван Козырев:

Вообще, в свое время ходули были моим основным увлечением. Мы устраивали свадьбы ходулистов, какие-то безумные перформансы, шествия. В последние годы я немного охладел к этому виду искусства. Вообще, сами ходули не так много дают, больше дает образ. Он может быть нежным, рассчитанным на танец, такой летящий дух. А может — совершенно шебутной, бегает без остановки, чудит. Наш уличный театр стал отходить от циркового искусства, перерос в танцевально-драматические спектакли. Меня увлекли сказки и мифы.

 — А какую цель преследует уличный театр?

 — Когда мы делали это по молодости, лично у меня была цель выразиться — как некая акция. Хотелось сказать что-то этому миру, городу, рассмешить его или заставить задуматься. Бывают выступления, в которых тебе важен зритель, потому что это делается для него. А бывает, когда тебе важен сам акт, действие, при этом неважно, есть зритель или нет. Уличное искусство — оно всегда где-то на грани то ли духовного пути, то ли шизофрении, я еще не понял до конца.

 — Уличные выступления надо согласовывать с городскими властями?

 — Они бывают двух типов. Первый, когда представление вписано в городское мероприятие. И второй, когда оно «отсебяшное», стихийное. Вообще, в моей практике ни разу не было, чтобы полицейские останавливали выступление. Даже когда мы работали с огнем в центре Москвы без всяких согласований , они не вмешивались, дожидались какой-то паузы и только тогда вежливо просили уйти. Мы уходили: зачем спорить с полицией? Мы граждане мирные. В Омске пару раз я крутил огонь на улице, разрешения не получал, все были рады.

 — У тебя хорошо получается рассказывать истории. Поделись каким-нибудь случаем из своей творческой жизни?

 — Однажды я летал в Астану на гастроли. Там был трехдневный фестиваль, ждали Нурсултана Назарбаева. Я был в группе ходулистов, которые его встречают. Он должен был войти в ворота и первым увидеть меня, я был, кажется, в костюме зайца. Наступает этот день, я спрашиваю у организаторов: «А махать рукой ему можно?» Кивают. «А кричать можно?» «Нет, кричать нельзя». «А можно я его конфетти посыплю?»

Иван Козырев:

Начинают выяснять, что это такое, я рассказываю. «Ну нет, если ты резко дернешься, неизвестно, как охрана отреагирует». «А если я их мееедленно достану?» Они ушли совещаться, через полчаса пришли, сказали, что нет, нельзя. Пришлось только махать рукой президенту Казахстана. Не думаю, что он это как-то запомнил.

 — Как ты оцениваешь перспективы этого направления и тебя в нем в рамках Омска?

 — Пока не очень много видел тут уличных перформансов и уличных театров, подозреваю, что простора для них достаточно, поэтому у меня есть шанс. Надеюсь, это будет нужно людям и городу. По моему опыту, здесь такое воспринимают с интересом. В Москве на чудеса не очень большой спрос, больше нужен «вау-эффект», там, чтобы удивить кого-то, нужно хорошо постараться, а здесь люди удивляться еще не разучились, готовы сами искать удивительное в том, что происходит. Меня даже пригласили в департамент культуры, сказали, для меня есть предложение.

 — Чем планируешь заниматься в ближайшее время?

 — Думаю, появится больше преподавательской деятельности с детьми. Хочу продолжать это направление, не зря же я много лет ставлю детские сказки. И театральные штуки забрасывать не собираюсь, хочу работать с огнем, с уличнымиперфомансами. Надеюсь, что к лету соберется небольшая труппа, с которой мы сможем как вписываться в городские мероприятия, так и устраивать разные акции. Идеи есть, надеюсь, они воплотятся.

Подписывайтесь на наш канал в Яндекс Дзене.
Нашли опечатку? Выделите ее и нажмите Ctrl+Enter
0 комментариев
Показать все комментарии (еще -2)