По книге Аркадия Кутилова «Памятник моей усталости»
Сложное и трудное занятие искать то, чего заведомо, кажется, нет. Достаточно взглянуть на стихотворение Аркадия Кутилова «Поп». Привожу фрагмент:
«Мы с тобою — атеисты! …
С богом драться — до конца!
Мы во храм войдем со свистом,
И с приплясом: гоп-ца-ца! …»
Что ещё нужно искать после такого заявления Аркадия Кутилова? Почти Маяковский, который, доставая из-за голенища нож, угрожал Богу: «Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою отсюда до Аляски!» Я помню эти слова со школы, где мы с восторгом заучивали его поэму «Облако в штанах», откуда цитата, в один год с Кутиловым, так как мы ровесники, одногодки. Мы удивлялись смелости Маяковского и получали гордые пятёрки за свои бравые ответы.
И что? Сегодня я тот самый поп, пропахший ладаном, которого поэт Маяковский обещал зарезать ножом, а поэт Кутилов крепко поколотить. Я жив, но дело не в том, что жив, а в том, что человек может, а иногда даже должен менять свои взгляды. Меняется жизнь, стремительно меняются в наше время даже общественно-исторические эпохи, которым учёные умы не успевают давать названия. Не перемешалось ли у нас всё — капитализм, социализм, феодализм, рабство? Человек продолжает повышать образование, встречается со знающими людьми, день и ночь не расстается с компьютером, открываются секретные архивы…
Перекрестясь, приступим. Откровенно кощунственное оскорбление наносит Аркадий Кутилов Иисусу Христу и Богородице в трехстраничном стихотворении «Аутодафе Назаретской Марии». Ведь аутодафе — это публичное сожжение еретиков и вероотступников. У Кутилова это выглядит следующим образом.
Мария пришла к распятому на кресте Сыну и обращается к Нему с вопросом: «Мой мальчик, ты вправду опасный бандит? …» // Грядущей Мадонны нелепый вопрос // ударил, как выстрел, и вздрогнул Христос // Прочувствовал крест онемевшей спиной // и плюнул в Марию кровавой слюной».
В чем дело, как понять этот неожиданный и дикий выпад поэта? Ответ не долго ждать. По Кутилову, Мария сомневается в том, что её сын есть Бог, а не бандит. Если уж мать не признаёт божественную сущность своего Сына, что говорить о других. Миссия Иисуса на планете Земля провалена. Именно это поразило Христа. Таким его изобразил Кутилов.
Как мог прийти в голову Аркадию столь кошмарный сюжет? У меня полная уверенность в том, что он хотел принизить не Христа и Богородицу, а выразить через них свои взаимоотношения с собственной женой Лидией Гартунг. Мысль эта мне пришла в голову, когда я смотрел на фотографию Лидии с сыном Олегом. Я не нашёл в СМИ никакой информации о Лидии, кроме этой единственной фотографии — по композиции типичной мадонны с младенцем. По фамилии можно узнать, что она из числа поволжских немцев, загнанных в годы ВОВ в трудовые лагеря. Она приятна, простенько одета, скорее, в ситцевое платье с закрытым воротом. Улыбка её доброжелательна, простодушна, доверчива. Ребёнок, без сомнения, вылитый Аркадий и доволен этим — в папу.
Двадцативосьмилетний Аркадий, без сомнения, любил её, когда вступал с ней в брак, посвятил ей несколько прекрасных стихотворений, но уже через год-два оставил её с сыном в Иркутске и уехал в Омск. Ни малейшей информации о её характере и поступках нет, но по её улыбке невозможно предположить о ней что-нибудь недостойное. Зато можно уверенно сказать, что никакая женщина не могла бы разделить с ним его необузданные творческие интересы с сопутствующим пьянством, распутством и прочими пороками.
Не получив от неё ожидаемого понимания, он вознес свою обиду до грандиозного вселенского обобщения, в данном случае до уровня Христа и Богородицы. И как она вообще вышла за него замуж, зная о его пристрастии к пьянству? Или не знала? Или обещал он ей с этого дня больше не пить? Поверила?
Не будем, однако, торопиться с оценкой мировоззрения Аркадия Кутилова даже по таким отчаянным выпадам, наш анализ его творчества только начинается. Восхищает его стихотворение «Памятник», посвящённое гибели проститутки. Стихи поэта ошеломляют, гнев и презрение автора к сытым и довольным гремит строках. Автор строк требует отпеть «сестрёнку» и этот мотив на тему Сони Мармеладовой из Достоевского свидетельствует о том, что автор обращается к тем самым попам, которых собирался громить.
Противопоставление цитированных стихов приводит к мысли о противоречии поэта в оценке попов. Они как бы нужны, пригодятся отпеть, а там и покрестить, и это подвигает нас к дальнейшему исследованию поэтического наследия Аркадия Кутилова в отношении веры и безверия. Стоит напомнить, кстати, что самоубийц православная церковь не отпевает. Так было раньше, так и сегодня, исключение делается лишь с разрешения епископа в особых случаях.
В целом же стихотворение «Памятник» означает, что Аркадий Кутилов, как и Александр Пушкин мог буквально сказать: «И милость к падшим призывал», что означает сугубо христианскую позицию. Говоря же языком Евангелия, поэт выражает в «Памятнике» важнейшую евангельскую заповедь, сказанную самим Иисусом Христом: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». В отношение к наложившей на себя руки девушке, которую он нежно называет «сестрёнкой», автор даже превышает в превосходной степени рамки заповеди Христа. Он выражает не просто сочувствие, а сердечную боль, которую не унять обезболивающими средствами и, что крайне важно, боль передается читателям.
Отметив первую евангельскую заповедь в поэзии Аркадия Кутилова,
перейдем к углублению темы веры и неверия. Обратимся к одному из охотничьих стихотворений его, в котором идёт речь о ежегодном открытии охоты на зайцев в ноябре:
«И в газетах — «Охота!»
Удивляется кто-то:
«Двадцать зайцев? На рыло?!»
Небо дробью прошили…
«Убивать разрешили!»
Душ ножи обнажили…
«Убивать разрешили!»
Двадцать зайцев? Нам мало!»
Плачет заячья мама».
Ранит наповал последняя строка: «Плачет заячья мама». Мне пришлось в ранней молодости слышать заячий плач. В совхозном саду, где зайцы должны были чувствовать особую безопасность, застрелили зайца. Перед его кончиной раздался громкий плач, и стон его был поразительно похож на рыдание ребенка. Совершено подобие детоубийства. Стихотворение мучительно иллюстрирует другую важнейшую евангельскую заповедь: «Не убий!».
Займёмся ещё одним охотничьим стихотворением без названия. Цитирую целиком, иначе полностью смысл его не оценишь:
«Патроны из пачки! Тревожно и жарко! …
Два брата косачьих сидят на боярке.
Молитву читаю восходу, востоку:
«Заря золотая, прости за жестокость! …»
Дыхание рвется, немеет рука.
и ждут лишь приказа два хищных курка…
…Как порохом пахнут убитые братья!
А крылья распахнуты, как для объятья…»
Обратим внимание на то, что автор перед выстрелом читает молитву и читает её, как положено у православных, на восток, куда обращены и алтари в храмах. Хотя молитва языческая, но это в который раз свидетельствует, что Аркадий знает многие тонкости веры православной. Там же на востоке от охотника, надо полагать, находятся и косачи. Стреляя на восток, данный охотник стреляет символически в святая святых.
Во второй строке мы узнаем, что косачи — братья, т.е. у них одни родители и было одно уютное гнездо. Но вот дочитываем стих до конца и узнаем, что крылья убитых братьев, во-первых, «распахнуты, как для объятья», и, во-вторых, не сказано теперь, что это косачи, а просто — «убитые братья». Во второй строке начала стиха они братья только между собой, биологически, во второй строке снизу оказывается — наши братья. Они готовы обнять нас, но мы их убиваем.
Аркадий Кутилов снова демонстрирует здесь сугубо христианскую позицию: «Не убий!» Добавим сюда ещё одну важную мысль. У православных принято считать осуждение других людей первым среди семи смертных грехов (гордыня) и потому автор изящно уходит от него. Вину он возлагает якобы «на два хищных курка», а не на человека, нажавшего на них.
Мотив «Не убий!» мощно звучит во всем цикле охотничьих стихов Кутилова, при том, что сам он охотником не был, и никого в жизни, говорят, не убил. Однако есть ещё одно стихотворение всего из четырёх строк, которое можно смело назвать шедевром мирового уровня:
«…Петух красиво лег на плаху,
допев своё «кукареку»…
И каплю крови на рубаху
брезгливо бросил мужику».
Здесь каждое слово на вес золота. Волшебна в своей неожиданности внутренняя рифма «красиво — брезгливо». Петух «красиво», т. е. с достоинством лег на плаху; «допев» т. е. успев выполнить свою миссию пропеть «кукареку», как гимн жизни, заре и солнцу.
Человека он назвал в данном случае уничижительно «мужиком» — в смысле «мужик сиволапый», на которого больше капли крови не стоит и тратить. Петух превосходит человека привлекательностью, гордостью, величавостью. Бытовое убийство Аркадий преподносит как ритуальное, античеловеческое.
Поэт хорошо знал Библию, включая Ветхий завет, и в трёх названных выше стихотворениях он взлетает к первым страницам Библии и возражает ей по существу. Убийством петуха, зайца и особенно братьев косачей Аркадий Кутилов отправляет нас прямо к первому на земле убийству, которое было братоубийством.
Из первых детей Адама и Евы Каин убивает брата Авеля без всяких на то основательных причин (зависть). Совершено вопиющее земное преступление, даже всемирное, вселенское. Но в Библии оно подано без всяких эмоций со стороны всех членов семьи — Адама, Евы, Каина, да и самого убитого Авеля.
Читаем книгу Бытия (4:8): «И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его». Так просто, Каин не покаялся, а родители даже не пожурили его. Мол, убил, ну что делать, так получилось. Всё решал сам Бог, который сказал Каину: «И ныне ты проклят от земли… ты будешь изгнанником и скитальцем на земле». Не сам Бог проклинает убийцу, свое творение, а неопределенная «земля».
Но и этого наказания Каину показалось «больше, нежели снести можно». Он боится, что его может кто-нибудь убить, хотя никого ещё больше нет, кроме родителей. Тогда Бог пообещал ему гарантию: «За то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро». Бог не уберег Авеля, а Каина взял под защиту. Это ещё не вся история.
Ни о каких скитаниях Каина дальше нет речи. Он познал жену свою, та родила ему Еноха, Каин построил город и назвал его именем сына. Енох родил Ирада, Ирад родил Мехиаеля, тот родил Масуфара, а этот Ламеха. Ламех однажды убил некоего не названного «мужа», но сказано: «Если за Каина отмстится всемеро, то за Ламеха в семьдесят раз всемеро». Ламеха таким образом наказывать запрещено жесточайшим образом.
Аркадий Кутилов со всей страстью своей души восстал против покровительства убийцам в любом их проявлении: «Убийству нет!» Тем самым он восстал против Бога, но кто в этом вопросе осудит его? Ставятся памятники убийцам, но нет до сих пор памятника ни в чем не повинному Авелю. Лишь у южноафриканского поэта Рой Кампбелла я встретил сходные переживания: «Кровь Авеля ввысь вопиет // И воет в своды синей гущи» (перевод Михаила Зенкевича из книги «Поэты XXвека», 1965 г.).
Аркадия Кутилова самого можно смело назвать Авелем за его незлобивый характер, защиту сирых и убогих. В паспорте Кутилова было, кстати, имя Адий, назначенное родителями, а не Аркадий, которое он выбрал себе сам. Удивляет ко всему прочему фонетическое сходство имен Авель — Адий!
Поэт восстал против покровительства Бога роду Каинов. Его душа вопиет против любого убийства — человека, петуха, зайца, муравья… И как же быть?
Адий Кутилов имел только среднее школьное образование, но обладал удивительной эрудицией, памятью, начитанностью, что сказывается в его стихах. У него философское мышление, позволяющее судить обо всем — в искусстве, политике, общественной жизни, религии и подниматься всюду до космических высот.
Восхищает местами его соперничество с Библией. Читаем слова пророка Моисея на первой странице книги Бытия: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною…»
Теперь читаем стихотворение Аркадия Кутилова «Сотворение земли»:
«Сначала была раскаленная мгла,
горячая плазма в безделье текла.
Не знала начала, не мнила конца:
бессмысленный смысл, голова без лица!
…Бесформенный клок раскалённой Вселенной,
покорный вращенью, — оформился в шар.
И он остывал — осторожно и нежно…
Рыдали вулканы, дымились поля…»
Красиво, величественно пишет поэт о сотворении земли, и нет у него упоминания о Боге, как у пророка Моисея: «И увидел Бог, что это хорошо». Грандиозная панорама раскрывается в его повествовании. У Моисея она смотрится жутковато, протокольно, скупо, у Адия Кутилова — художественно, очаровательно, пленительно, хоть добавляй в Библию.
Судя по всему, поэт не был крещён, но Библию он изучал специально. В первом приведенном здесь стихотворении Аркадий отрицает Бога, во втором даже глумится над ним. Но, как ни странно, в других стихах он не редко банально поминает Бога: «слава богу», «о, господи, спаси» («Война»), «Божий дар» («Обед на две персоны»), «Христос доступный», «Шёл не бог по сиреневой туче», «Бережёного — бог бережёт», «нынче бог милосердья лишённый» («Голубая тоска»), «боговы невесты», «С богом!», «Спасибо, боже», «о боже» и так далее. Замечу, поэт везде пишет имя бога с маленькой буквы, но так было во всех изданных при советской власти книгах, включая дореволюционных классиков.
Из этого ряда показательно одно стихотворение, в котором выражается неуверенность поэта в отрицании Бога:
«Кричу я в небо:
— Есть ли в мире Бог?!
А сам боюсь,
что небо вдруг ответит:
— Конечно, есть…»
Суммируя всё выше сказанное, считаю возможным сделать вывод. Как бы на словах не отвергал Аркадий Кутилов Бога, сам он находился от рождения до смерти в православном поле. Большевистская власть разрушала это поле. Существовали две идеологии — официальная коммунистическая и подспудно традиционная христианская и следы в мировоззрении поэта оставили обе.
Сам он отрицал и ту и другую идеологию, заявляя: «Моя Новая Система Воображения — это начало новой религии — без бога и других напыщенных авторитетов». Конечно, это не более чем намерение, без бога до сих пор религии в мире не существовало.
Неопределенная Система Воображения Аркадия Кутилова осталась в его произведениях. Она не оформлена в ясную систему. Исследователям ещё предстоит изучать и формулировать его творческие принципы, которые сам поэт до конца не осознавал, они лишь бродили в его голове.
На мой взгляд, понятие «воображение» Кутиловым заимствовано у знаменитого испанского поэта Фредерико Гарсия Лорки (1898–1936), который в 1928 году прочитал лекцию «Воображение, вдохновение, освобождение». В 1971 году лекция была опубликована на русском языке в книге Гарсия Лорки «Об искусстве».
Книга наделала тогда много шума в СССР, и она не могла пройти мимо Аркадия Кутилова. Он нашел в этой книге своего прославленного единомышленника в задаче создания иной поэтической действительности, в открытии мира девственных чувств, в окраске своих стихов космическими красками. Для меня очевидно: мы говорим Лорка, подразумеваем — Кутилов, говорим Кутилов, подразумеваем — Лорка. Памятник Лорке установлен в Мадриде, Кутилову — в Омске.
Возвращаясь к заголовку, скажу: задача поиска евангельских мотивов в творчестве Аркадия Кутилова, поставленная в начале этого сочинения, на мой взгляд, успешно решена. Их сколько угодно, мотивы есть, веры в единого и истинного Бога нет. Обычная история.
